Да осилит дорогу идущий.

Человек так сильно похож на время. Особенно сейчас, когда я тихо-тихо ухожу.

КОНЬ

Едет путник по темной дороге,
не торопится, едет и едет.

– Спрашивай, конь, меня что хочешь,
всё спроси – я всё тебе отвечу.
Люди меня слушать не будут,
Бог и без рассказов знает.

Странное, странное дело,
почему огонь горит на свете,
почему мы полночи боимся
и бывает ли кто счастливым?

Я скажу, а ты не поверишь,
как люблю я ночь и дорогу,
как люблю я, что меня прогнали
и что завтра опять прогонят.

Подойди, милосердное время,
выпей моей юности похмелье,
вытяни молодости жало
из недавней горячей ранки –
и я буду умней, чем другие!

Конь не говорит, а отвечает,
тянется долгая дорога.
И никто не бывает счастливым.
Но несчастных тоже немного.

http://olgasedakova.com

Ну я же сильнее всей этой ебаной хуйни, что это я расклеиваюсь.

Что-то силы куда-то подевались.

Нужно перестать играть в камень-игру. Дети потому в нее и не играют, что побеждает всегда твой соперник. Но никак не могу оторвать свой привычный азарт. Всегда кажется, что вот сейчас точно выиграю - ведь я свой самый главный соперник, вот, сижу напротив.

Она была похожа на грушу и красивой назвать ее было никак нельзя. Но, добрая и неуклюжая, она обладала удивительным сочным голосом. Частенько приезжие дети, услышав ее, совсем как взрослые принимались подслушивать под окнами, накладывая пролитый голос в тазики и чеплашки. Или просто зачерпывали руками и быстрее бежали домой, чтобы успеть угостить тех, кто уже не мог ни бегать, ни подслушивать - тех, кому снова приходилось становится ребенком.
А у него были длинные курчавые волосы, которые пахли солнцем и перекати-полем. Он был очень крупным мужчиной, но его огромные ладони все равно поражали. Они с легкостью могли служить зонтиком или даже одеялом. Он не закусывал водку ничем, кроме одной песни, которой с ним когда-то во время войны с турками поделился один раненый дед.
Однажды утром она пела колыбельную - таким серым и сырым был день, что она захотела его убаюкать. Ведь в синей черноте ночи грязь не так заметна, что человеческая, что земляная, что небесная. Он проходил мимо и услышал:
Ой люли-люли
прилетели гули
сели на воротах
во червонных ботах...
Ему показалось, что он стоял около колыбельной весь день - когда он очнулся, было уже темно. Он попросил ее выйти, хоть и не знал ее имени. И среди тихой ночной черноты обнял ее, хоть и не знал, как она выглядит. Она целиком уместилась в его ладонях и почувствовала себя уютно и уверенно, как в лодке, которая плывет по знакомому с детства маршруту - настолько знакомому, что можно и с заснувшими глазами.
Так они и остались рядом. И слава тебе Господи, что так еще бывает.

Он говорил ей:
- твой живот сынеет.
Она молчала и улыбалась, чувствуя, что живот помнит ее желания и потихоньку дочернеет.
Переступив через дочь, по ним прошлось время - небольшое, как письмо, но тяжелое, как слеза. Она стала любить его больше, он ее - меньше. Она это сразу заметила, он - нет. Однажды после двух случайно разбитых сосудов - глиняного и кровеносного - она не выдержала и показала ему вопрос, с гирей разрастающейся точки висевший там, где когда-то был подвешен ребенок.
- ты действительно хочешь развестись? - глухо спросила она.
- пока рано, - то ли в шутку, то ли всерьез ответил он.
- по Корану, - услышала она.
Эти минуты так придавили ее, что ум ее помутился. Поэтому она в эту же ночь отрезала ему язык. Ведь каждому, кто чтит Коран, известно: чтобы развестись, муж трижды должен произнести слово «талак» - и брак считается расторгнутым. Она не могла позволить ему сказать это слово даже один раз.
Так они и жили. Она всем говорила, что все хорошо, а он ничего не говорил, что по чьей-то мудрой мысли издавна означало согласие.